Я не трону пламя весны.

Он вернётся, он так сказал:

«Ты прости за дурные сны»

Так ли ты потеряло цепь?

Ведь ползком огибая свод,

Взглядов острые лепестки

Перемалывали меня,

Баку, душа моя, мой чёрный шест, Баку.

Я задохнусь в твоей горячей коже,

Я натяну её на тело, как волну,

И сладость соли проберёт до дрожи.

Пусти голубку в небо, sevgilim!

Она ведь так и чаяла забвенья.

А мы поймаем ибиса и с ним

Протянем в вечность манию мгновенья.

*

Базарное пекло раздело по пояс.

Мы так нереально запутались в ценах.

Ты чёрный и чистый так дорого стоишь,

Что трачу полжизни за каждую сцену.

Прости мне отверженность жестов небрежных,

Но гордость как масло в пожаре фиаско.

Как дом свой оставить – последняя нежность.

Как руку отрезать – последняя ласка.

И лишь на прощанье, прошу я, без фальши,

Звезда моя бедная с ликом османа,

Мой маленький мальчик, мой маленький мальчик,

Открой, чем так сахарна соль этой раны…

*

Забыть весь мир, но как забыть Баку,

Где солнце всходит бархатным и чайным…

Где я умру, но больше не солгу,

Что были слёзы радости случайны,

Что было делать нечего в тиши

Бесхозной ночью исходить мольбою:

«Баку, Баку, как буду без души?

Она одна! Она всегда с тобою».

*

Закинул монету в ладонь Востока,

И чёрное платье – как дым, как дым…

Лениво, спесиво, всегда жестоко

Мы платим, чем можем и крепко спим.

Ты, бабочка хитрая, зря моргаешь,

Люблю тебя больше, чем стоишь весь.

Пустою оставишь – я знаю, знаю.

Я помню, чем в яви торгуем здесь.

*

В Баку сегодня ночь – всё утро и весь день.

Прохладный ветер рвёт фантанную струю.

Унёс и не вернёт ни отблеск и ни тень.

Скажи, что это ложь – такая боль в раю.

В Баку сегодня звёзд отчаянная дрожь.

Багровый сумрак роз таит для сердца весть.

В Баку сегодня дождь – скажи, что это ложь.

Скажи, что это ложь – и я останусь здесь.

Ночью в Дубай говорит: «Ничего никому».

Выгони ночью меня, как собаку, на лестницу.

Только тогда я всецело тебя пойму.

Все оставляя ответы скелетами в карцере

Собственной мысли – мне проще и легче жить.

Бог мой, я, право, в шоке, зачем без панциря

Брошена в эту жизнь.

Красное веко в небе до утра светится.

В чёрной дыре под веком – моя судьба.

Не было Бога ночью в Дубай на лестнице.

Не было – как тебя.

Застывший взгляд её будто тёрка.

Ты роза ранней стамбульской ночи,

А, значит, утром – её шестёрка.

Ты, сон излив на горячий сахар,

Разжав колени зелёной фее,

Поймёшь – любая мерзка, как Сафо,

Любые ноги сомкнув на шее.

Босфор притянет тебя, ломая,

А ты сегодня совсем бездомный…

Танцуй, себя самого лаская,

Танцуй, себя самого не помня.

Били в темечко, хватались за голову,

Целовались у снесённых дверей.

Я ждала тебя, дурного и голого,

Дольше проклятой эпохи твоей.

Ты был пылью лазаретов Израиля.

Я – вороною под красным плащом.

Ты кусал за десна спящего Каина,

И сквозь сон я отзывалась: «Ещё».

Брат с сестрою заразили всё логово,

Брат с сестрою намешали кровей.

Брат, я губы твои красные трогала,

Пока спал ты под дождём на заре.

Я звала тебя Артёмом и Адамом.

Ты ложился рядом, как ни зови.

Не души меня ни ждано – ни гадано,

Я люблю тебя без этой любви.

*

Забудь меня – и в сердце поцелуй меня.

Пойми меня – и прокляни меня,

Опасную – напрасную – безумную,

Без телефона, адреса и имени.

Оставь меня в лесу под песню тихую.

Забудь меня – и в сердце поцелуй меня.

Екатерина шлёт тебе, великая,

Что сон ей был совсем непредсказуемо:

Что монастырь был с озером за пашнею,

Над ним шесть лебедей и восемь чаек

Невнятную, непонятую, страшную

Отравленную жизнь твою качают.

*

Мы узнали друг друга: змеиная кожа искрилась,

Одуванчиков жёлтые мхи набивались в глаза.

Это снилось? Да что Вам за разница, это ли снилось!

Снилось всё, что сумело нечаянно вырваться за.

Но седьмая любовь – как сто двадцать седьмая, напрасна.

И седьмая весна – это тошно уже, но не жжёт.

Я опасна? Да что Вам за разница, я ли опасна!

Всё опасно, что Вас на пути непредвиденно ждёт.

Это лес для богини, что шёлком дешёвым обтянута.

Это лес, где я, всем изменив, стала чище небес.

Вы обмануты? Что мне за разница, Вы ли обмануты!

Все обмануты, кто не спалил этот проклятый лес.

*

Грязные ливни мимо раскрытых губ.

Буря весь день – от жажды кого спасла?

Быть мне всегда с тобой, потому что груб.

Быть навсегда одной, потому что слаб.

Молния в запертом городе. Март, ночь.

Дом – там, где сердце можно разбить – и быть,

Чтоб навсегда, не просто. Потом – прочь,

Чтоб никогда не вместе листвой плыть.

И никогда уже не понять, зачем

Броско «Зачем?» на каждой второй стене?

Судный близнец мой – комната без ключей,

Чтобы внутри навеки остаться мне.

*

Говорили красивые губы,

Про инцест в ареоле зари.

Грязный ливень сходил на убыль.

Чем мы жили до той поры?!

Сорван голос и снята кожа.

Только опыт, как мор, в уме.

На кого я теперь похожа,

Погадай на дорожку мне.

Или выкусим с кровью в хлебе –

Вожделение в сотню лет?

Что-то розово гаснет в небе,

В это время прохожих нет…

Мой Гитлер крестится мне назло и как будто наглухо.

Какая-то малолетка была не прочь,

До удушения шабила его запахом.

А колокольные вопли раскатывались во ржи.

Луна краснела, захлёбываясь в их тайнах.

Подростки сдохли. На мрачные камыши

Не натянуть им свои пластмассовые стаканы.

Подростки сдохли, а мы остались, а мы слабей,

Зато свободнее и опасней.

Опять мерещится мне на джинсах твоих репей

И кровь, свернувшаяся от счастья.

Всё Подмосковье забилось в трещины твоих кед –

Это не тень твоя, это мой телефон и адрес,

А впрочем, разницы тут как не было, так и нет.

Куда бы делась, по-твоему, чёрная рама кадра?!

Такая чёрная гладь расступающихся прудов,

Такая мутная агрессивная глади призма…

Как будто всё Подмосковье – это и есть любовь,

Неотличимая от фашизма.

До утра до паперти и - «До встречи!».

Не ищи души во мне и на стороне,

Этот подвиг точно бесчеловечен.

Уступив распутности , что давно

В удила рассправила мои жилы,

Я уйду когда-нибудь всё равно

Правда – в том, что осталось. Ведь ветер не сдул с лица

Репродукцию плача – ярче любой наколки.

И духи позапрошлой ночи всё так же горьки,

И часы всё на том же часе. И нет конца…

Забывая со мной проститься, пошли гонца

Из страны бедняков и роз кровостоком рейса.

Только фразу – одну из тех, что живили сердце,

Только с тем, что бы сердце выловить на живца.

*

Поджигая весну, лето ринулось в путь

И опять пробирало до дна.

Мне кошмарные сны не давили на грудь,

Но туда, где осталась одна.

Из чужого стекла я пила, что могла,

И лгала, что Отрадное ждёт.

А в повереных бликах чужого стекла

Отражался отравленный рот.

Я живу, как жила, только это не я.

Отгоревшая нынче отпета.

На меня каждым облаком давит Земля.

Я не жду от неё ответа.

*

Пью до дна, забывая, что где-то и ныне живёшь ты.

Выстилаю для каждой из капель могилу в гортани.

Я одна, я твержу эту фразу винилом затёртым.

Я надеюсь расстаять до утра в абсентовой гамме.

Официант, как пройти в гардероб и накой он тут нужен?

Я люблю, когда мальчик мой модно и броско одет…

И щетиной зарос и швырнул вам обратно ваш ужин…

У те кудри у смыглых висков… Только жаль, его нет!

Ну да ладно, несите, что знаете, лучше покрепче.

Мне уже не судьба опьянеть и считать вас по пальцам.

Мне в сравнение с собственным сердцем всё кажется легче.

Вот оно-то пьяно! Только мне за него похмеляться…

*

Непослушный дождь рубит головы.

Гладит волосы вдоль плеча.

У моих врачей много нового.

На моих медресе печать.

На неведомом зле замешаный,

Заманил тебя дождь в Стамбул.

Кровь из носа как три черешины

Вяжут порванную губу.

Так и еду одна в Отрадное,

И ловлю на лету азан.

Ничего от Него не надо мне,

Ты один Ему всё сказал…

Воспаленные губы заката не пахли дьябло,

Усечённые сны не дали ни спать ни быть,

По гостиной рассыпав слёзы и пару яблок.

Уходи, как живой мираж с моего песка,

Раскурив лошадиную дозу боли.

Бесконечная линяя губ – а в конце тоска,

Запредельная по неволе.

Чёрный треугольник лица

Краснеет в моей постели.

Белая пена сердца

Точит камни желаний до игл Эдема.

Я буду прощать тебя

С каждым криком сильнее.

Сколько игл во мне,

Столько же вдохновений.

* * *

Когда говоришь “Ben” – вырывается из груди.

Скажи наконец что-нибудь, не ломая жизни.

Не отбирая дыхания – что-нибудь, не о нас.

Говоришь: “Он сам во всё виноват”.

И ты говоришь: “Кто-то не смог отказаться от завоевания”.

Говоришь: “Ничто его не спасёт”.

Что мы прячем в святые книги.

Слишком пьяные души хоронит подобно гербариям.

(Sen – ты,  ben – я (тур.яз)).

* * *

Когда я любила – я была морем,

Когда меня предали – стала каплей.

Когда меня вновь полюбят – берегом стану,

Когда предадут опять – буду песчинкой.

Иди посмотри – Стамбул, может, не плачет…

Иди попроси – на день, может, отпустит…

Когда ты меня забыл – он меня проклял.

Приди покажи – чего ему это стоит…

Заплетая рейсы под узлы.

Море не последует за мной

Дальше вены взлётной полосы.

Кадрами кумара за спиной,

Ветром конопляным в волосах,

Море не последует за мной

В пьяные луною небеса.

Каплями Бакарди по столу

Офицант оценивает боль.

Море расплескается во мглу,

Трогая меня твоей рукой…

…Выбеги на улицу на крик:

Снова померещилось, а жаль.

В сотый раз как-будто закури,

Буд-то бы кого-то подождать.

Гетто – чёрной лентой на судьбе,

И никак её не потерять.

Море укрывается в тебе.

Гетто упирается в тебя.

Море остаётся как залог.

Море не последует за мной.

Расплетая линии дорог,

Прогоришь под полною луной.

Город Бога. Удары ветра.

Ночь огромна. Аллах велик.

Напои меня красным цветом.

Хной и кровью своей земли.

Нарисуй мне глаза форели –

Дай мне повод попасться в сеть.

Я – чужая, как чёрный берег.

Ты – родной, как ручная плеть.

Шторы мечутся. Двери свищут.

Сколько слёз он ударом стёр!

Город принцев и город нищих.

Город-суфий-и-сутенёр.

Город Бога (Его простили).

Всех избитых лизала мгла.

Мазохистское сердце мима

Тяжело, как сама Земля.